Светозар Чернов (svetozarchernov) wrote,
Светозар Чернов
svetozarchernov

This journal has been placed in memorial status. New entries cannot be posted to it.

Убийство генерал-лейтенанта Селиверстова в Париже в 1890 году


Тем временем полиция демонстрировала свою бурную деятельность. На следующий же день после убийства префект Лозе информировал Бернова об отзыве лицензии Франко-русского кружка и о том, что комнаты должны быть освобождены на следующий день. Горон продолжал обыски в домах русских, но все они отрицали, что знают что-либо о преступлении. 23 ноября был произведен обыск в доме некоего Медлевского, который встречал Падлевского за день до убийства генерала Селиверстова. Газеты сообщали, что в полицию поступают депеши сперва с франко-бельгийской границы, а затем и из Остенде о том, что человек, похожий на Падлевского, проследовал через Бельгию в Дувр и находится теперь в Лондоне. По следам предполагаемого убийцы были посланы в Бельгию и далее в Лондон двое агентов. Из Вены были получены полицейские фотографии Падлевского, которые были тотчас разосланы следователем Гийо во все европейские столицы и на пограничные железнодорожные станции. Но все это не давало никаких результатов.

Дальнейшие действия французских властей стали больше похожи на попытки ублажить будущих русских союзников. На допросах Мендельсона судебный следователь Гийо откровенно пытался извлечь информацию, которая была бы полезна для русской полиции. Так, ему было объявлено, что все найденные в личных бумагах Мендельсона адреса будут переданы в русское посольство, так как французская полиция сама не может проверить сведения о проживающих в Варшаве лицах. Гийо также очень интересовался источником получаемых Мендельсоном денег. После двухнедельного задержания под арестом, Мендельсон попросил отпустить его под залог, и государственный обвинитель сказал, что не имеет возражений. В ответ мсье Гийо распорядился опубликовать в «Матэн», который во многом был рупором русских интересов, краткую заметку в том смысле, что он подаст в отставку, если это будет сделано, и Мендельсон остался в тюрьме.

Бловиц сообщал о настроениях, царивших в русских эмигрантских кругах после убийства Селиверстова. Они были уверены, что из этого события непременно будет извлечена выгода, состоявшая в возможности выслать из Франции всех нелояльных царскому режиму беженцев. Русский посол барон Моренгейм никогда не прекращал требовать высылки окопавшихся в Париже революционеров, но министр иностранных дел Рибо не отваживался разрешить ее, чтобы не создавать неистовых протестов среди левых. Теперь же, по мнению эмигрантов, кабинет министров имел реальный план депортации «нигилистов».

Однако массовых высылок не последовало. Несколько позднее только Мендельсон, после долгих консультаций между членами французского кабинета — министрами иностранных и внутренних дел — и адвокатом Милльераном получил разрешение покинуть Францию в 24 часа, если не желает быть высланным силой. Падлевский так и не был обнаружен, и интерес к убийству и убийце стал постепенно угасать.

Северин14 декабря газета «Эклер» опубликовала на восьми колонках сенсационную статью журналиста, авантюриста и бретера Жоржа Лабрюйера «Как я увез убийцу генерала Селиверстова», потрясшую буквально весь Париж. Лабрюйер рассказал, что к журналистке газеты «Галуа» Каролине Реми, писавшей под псевдонимом Северин, явилась посетительница и призналась, что скрывает Падлевского в Париже. Таинственную даму интересовало: не заинтересуются ли господа социалисты спасением Падлевского. В первой половине 1880-х мадам Северин на самом деле по своим убеждениям примыкала к социалистам и даже стояла два года во главе газеты «Кри дю Пёпл», однако потом ее повело вправо и она примкнула к сторонникам генерала Буланже. Тем не менее мадам Северин отправилась посоветоваться со своим любовником Лабрюйером, и он тотчас ухватился за эту идею. Он явился к одному из редакторов «Эклер», мсье Денешо, и пообещал через несколько дней предоставить для его газеты весьма сенсационную статью, если тот выдаст ему 3000 франков и не будет задавать лишних вопросов. Журналистский дуэт Лабрюйера и мадам Северин был известен всему Парижу, поэтому редактор решился и выдал требуемую сумму. План Лабрюйера был достаточно изящен. На следующее утро все газеты известили о том, что он собирается отправиться драться на дуэли в Тироль. Это позволило ему взять с собой двух друзей-секундантов, мсье Шавуа и мсье Поля Жони, а также некоего доктора Вольфа, под именем которого скрывался переодетый и изменивший внешность Падлевский. Настоящей целью путешествия четверки был Триест, город на северном побережье Адриатического моря, в то время принадлежавший Австро-Венгрии. На Лионском вокзале перед тем, как они сели в спальные вагоны, Лабрюйер переговорил с полицейским инспектором этого вокзала, и тот, услышав о дуэли, столь любезен, что дал путешественнику пропуск на случай, если он будет потревожен на какой-либо из пограничных станций. Благодаря этому пропуску на границе, в Модане, им было позволено следовать своим путем вопреки затруднениям, чинимым полицейскими инспекторами. Из Модана партия направилась в Милан, затем в Триест. Там Падлевский сел на борт корабля и отбыл в Америку. Лабрюйер также изложил заявление Падлевского относительно причин, побудивших его убить русского генерала. Согласно этому заявлению, Селиверстов, познакомившийся с Падлевским в салоне Бернова, когда тот пришел по газетному объявлению устраиваться на работу, уговорил Бернова принять молодого человека на службу. На самом деле Селиверстов стал использовать Падлевского для слежки за русскими и польскими эмигрантами, играя на его крайней нужде в деньгах. Именно для того, чтобы избавиться от своих шпионских обязанностей, Падлевский и застрелил генерала, явившись к нему за очередными инструкциями.

Сперва статья была принята за газетную утку, тем более что подробности рассказанной истории, особенно предполагаемое заявление Падлевского о его мотивах для преступления, противоречили друг другу и тому, что было доподлинно установлено следствием. Многие считали, что Падлевский все еще в Париже, и что это просто попытка сбить власти со следа. Однако потом стало известно о еще двух людях — о мадам Дюк-Керси, жене известного социалиста Альбера Дюк-Керси, в дом к которой Падлевский явился, покинув гостиницу, и о мсье Фердинанде Грегуаре, который вместе с женой находился тогда у Дюк-Керси и забрал Падлевского к себе на рю дю Жюра — которые рассказали, как они укрыли Падлевского сразу после убийства и вплоть до момента, когда они передали его Лабрюйеру. Это заставило начать расследование по фактам, сообщавшимся в статье. Уже на следующий день после публикации в «Эклер» было высказано предположение, что все помогавшие Падлевскому будут подвергнуты судебному преследованию.

Австрийские власти в Триесте произвели дознание и заявили, что публикация Жоржа Лабрюйера в «Эклер» относительно посадки Падлевского в Триесте на судно, идущее в Северную Америку, совершенно не соответствует истине, так как Падлевский не мог сесть на борт в то время и описанным образом. Лабрюйер утверждал, что покинул Париж вечером 3 декабря и был обратно к 6 декабря, следовательно, он не мог добраться до Триеста, так как тот находился в 38 часах пути от Парижа по кратчайшему маршруту. Личности всех пассажиров, отправившихся из Триеста в Америку в упомянутое время, были установлены, и наверняка Падлевского нет среди них, даже если бы он переоделся и имел фальшивый паспорт.

16 декабря Жорж Лабрюйер и мадам Дюк-Керси были арестованы. Третий соучастник — Грегуар — в Париже отсутствовал и был объявлен скрывшимся (спустя несколько дней стало известно, что он находится на Сицилии, в Палермо). Всем им грозило тюремное заключение от трех месяцев до двух лет. Прибыл, спустя месяц после убийства, и представитель русских полицейских властей — жандармский полковник Попов.

23 декабря в Девятом полицейском суде (там же, где в июле проходил процесс над бомбистами) начался процесс над Лабрюйером, мадам Дюк-Керси и Гергуаром. Председательствовал, как и в июле, мэтр Тутэ. Со стороны защиты выступали мэтр Милльеран (будущий президент Франции и адвокат, прославившийся своими выступлениями на политических процессах — он был защитником и на процессе бомбистов) и мэтр Данэ. На следующий день был оглашен приговор. Суд приговорил мадам Дюк-Керси к двум месяцам тюремного заключения, признав, что хотя она нарушила уголовный закон, но действовала при этом, не задумываясь в то время о вознаграждении своего тщеславия, и, более того, не думая о личной выгоде. В отношении Лабрюйера суд придерживался мнения, что его основной целью было отрекламировать себя; таким образом, было признано, что он действовал из соображений личного интереса, и что после удовлетворения собственного тщеславия он сделал свои действия известными таким способом, который особенно отягчает его преступление. Он был приговорен к 13 месяцам тюремного заключения. За неявкой в суд мсье Грегуар, взявший на себя обязательство не покидать Палермо, пока французское правительство не вышлет инструкции своему консулу, был приговорен к 8 месяцам заключения.
Спустя два дня после приговора Грегуар был арестован в Палермо и выслан в Марсель. Казалось, можно было поставить точку в этой истории, однако «Матэн» продолжала настаивать на лживости утверждения Лабрюйера касательно выезда Падлевского в Америку. По ее утверждению выходило, что доскональное расследование обстоятельств, сопровождавших убийство генерала Селиверстова, установило факт, что Падлевский после совершения убийства сел на дневной полутора часовой поезд на Кале, где он оставался три часа. Затем он отправился в Рубе, откуда он проследовал 6-ти часовым поездом на следующее утро в Бельгию, где его следы были потеряны. Предполагалось, что он все-таки бежал в Лондон, куда вечером из Парижа были отправлены два человека Горона. С другой стороны, полковник Попов заявил в интервью представителю «Эклер», что он считает убедительным, что Падлевский сел на борт корабля в Бриндизи и отправился в Варну. Болгария, сказал полковник, является единственной страной, где нигилисты могут в настоящее время найти защиту. Полковник Попов добавил, что информация, полученная им из частных источников, подтверждает эту гипотезу.

Наконец, 2 января вечером в Париже получили телеграмму из Константинополя, что Падлевский находится на пути в Ливерпуль. 23 декабря, как раз в день оглашения приговора над своими спасителями, он отбыл с Мальты на борту английского судна, направляющегося в Константинополь, но, обнаружив, что турецкая полиция имела ордер на его арест, остался на борту судна и продолжил свой путь в Ливерпуль. Подтвердил это и Фердинанд Грегуар, арестованный в Париже спустя три дня, когда вечером покидал дом мадам Дюк-Керси. Согласно плану, намеченному еще в Париже, он должен был сопроводить Падлевского на Мальту, но по причинам, не зависимым от его желания, он остался на Сицилии, в то время как Падлевский отправился на корабле один. Несколько дней убийца укрывался на Мальте, пока Грегуар извещал «британское правительство, добавив, что для Англии традиционно отказывать в выдаче подобного рода преступников.»

Дальнейшая судьба Падлевского была незавидной. Он действительно приехал в Англию, добрался до Лондона и вскоре при помощи уже пострадавшего один раз за знакомство с ним Мендельсона был переправлен в Америку с рекомендациями тамошним социалистам от самого Фридриха Энгельса. Те, кто знал об этом, старались скрывать факт знакомства с Падлевским и место его пребывания, в результате чего газеты еще некоторое время пробавлялись всякими невероятными выдумками о Падлевском. Так, например, в феврале вся европейская пресса со ссылкой на некое неназванное болгарское издание сообщила, что тело убийцы было найдено между Филлипопполисом и Казанликом обгрызенное волками, а личность была установлена по смыслу найденных при нем бумаг. Появились даже лже-Падлевские. В Испании был арестован бельгийский дезертир и мошенник Леопольд Каберг, выдававший себя за убийцу генерала Селиверстова в надежде на бесплатное конвоирование его в Париж.

В начале марта 1891 года Энгельс отправил в Америку чек на 10 фунтов, из которых некоторая сумма предназначалась выдаче Падлевскому «либо для переезда в какой-нибудь более крупный город внутри страны, что, пожалуй, для его будущности было бы самым лучшим, либо для того, чтобы оказать ему там поддержку». Неожиданно для всех помогавших Падлевскому этот герой, «достойный (по выражению Энгельса) пожизненной пенсии», превратился в вымогателя, как это явствует из переписки Энгельса с его американским другом Фридрихом Зорге (отцом советского разведчика Рихарда Зорге), в которой Падлевского ради конспирации называют «Анна». Энгельс пишет, что в Лондоне «считают, что для нее теперь и там и тут уже достаточно сделано, что отныне она сама должна позаботиться о своем существовании и что лучше всего это ей удастся в деревне, выполняя какую-нибудь привычную для нее работу на ферме! На это я заметил, что подобного рода работу можно найти лишь в местности, где она могла бы обойтись без английского языка, но что такие места есть и в Америке, а потому это дело вполне осуществимо. Во всяком случае, Нью-Йорк и вообще приморские города, по-видимому, совершенно неподходящая почва для женщины ее склада, и она сможет чего-либо добиться, только уехав достаточно далеко, с тем чтобы возвращение было ей крайне затруднено.» «Между нами говоря, — добавляет Энгельс, — я полагаю, что в случае нужды можно будет еще раз раздобыть такую же сумму, но это уже, надеюсь, в последний раз. Вас тоже просят быть в денежных делах построже, чтобы эта особа поняла, наконец, что тунеядство не может продолжаться вечно.» Однако Падлевский и не думал, похоже, искать работу. Энгельс упоминает в своих письмах, что просьбами о деньгах он бомбардировал не только своих лондонских покровителей, но и друзей в Париже. Станислав Мендельсон заявил, что «подобные попытки вымогательства являются уже чрезмерными и что об этом следовало бы написать в Америку, чтобы там ради этой молодой особы не производили в дальнейшем бесполезных затрат.» «Анне следует подумать о том, как ей обеспечить свое существование, — уже в совершенном раздражении писал Энгельс Зорге в августе 1891. — Эта глупость переходит всякие границы!»

В дополнение ко всему Падлевского стала мучить мания преследования. Он даже написал д-ру Льюису Шрёдеру из Буффало, которого знал еще в Варшаве, о том, что он боится, что его выдадут русскому правительству, но заявлял, что его никогда не взять живым. 28 октября его тело было найдено в парке небольшого техасского городка Сан-Антонио, где он проживал под именем Отто Хаузера. Причиной смерти было объявлено самоубийство. Долгое время существовали сомнения в идентичности трупа, и только в феврале 1892 года было точно установлено, что он принадлежал убийце генерала Селиверстова. Этот факт подтвердил и доктор Шрёдер, и Лабрюйер, который заявил, что револьвер, найденный рядом с телом, носил имя того самого парижского оружейника, оружие с именем которого было передано Лабрюйером Падлевскому при расставании в Триесте.

Тогда же информационное агентство Далзиел разнесло по всему миру весть, что Падлевский, возможно, и не совершал самоубийства, а стал жертвой мести русской полиции. «Говорят, что рана, от которой он умер, была больше, чем могла быть причинена пулей из его собственного пистолета. Секретные бумаги, которые, как было известно, он носил, исчезли, когда тело было найдено, и подозревают, что детективы, которые выслеживали его, убили его, чтобы получить награду, которую — а она была обещана за его захват живым или мертвым, — заслужить легче, посчитали они, представив свидетельства о его смерти, чем сделав его своим пленником.»

«Анна, очевидно, погибла от модной болезни — мании величия, — написал о его смерти Энгельс, имевший сомнительное удовольствие познакомиться с ним лично. — Странная вещь, люди такого рода, подобно Гартману и другим, годны только на одно какое-нибудь дело — хорошее, дурное или незначительное, — но раз оно уже сделано, «с них больше ничего не возьмешь».

Другие участники этой истории, а именно мадам Дюк-Керси и Фердинанд Грегуар, отбыли свой срок заключения (Грегуару он был скошен с 8 до 4 месяцев), не смотря на апелляцию, поданную ими. Зато апелляция Лабрюйера оказалась успешной — приговор был отменен на том основании, что человек, которого он сопровождал в Италию, мог и не быть Падлевским; суд, по какой-то таинственной причине, удовлетворился тем, что человек, которого скрывали Дюк-Керси и Грегуар, является Падлевским, хотя человек, которого они передали Лабрюйеру, мог быть самозванцем.

Главным душеприказчиком по исполнению завещания покойного генерала Селиверстова стал вице-председатель Императорского Русского Географического Общества, известный ученый, путешественник, видный государственный и политический деятель П. П. Семенов (с 1906 года — Семенов Тянь-Шанский). Завещание гласило: «В память моей бытности пензенским губернатором завещаю городу Пензе 300 тыс. рублей и всю мою коллекцию книг и картин на предмет покупки дома и учреждения в нем рисовальной школы наподобие Штиглицевской». При школе должен был быть создан музей, на содержание которого выделялось 50 тыс. рублей неприкосновенного капитала. В 1892 году была открыта картинная галерея, в 1898 — художественное училище им. Н.Д. Селиверстова (носившее это имя до 1918 года).

Петр Иванович РачковскийУже в двадцатом веке вся эта история внезапно вновь всплыла на поверхность. На этот раз она оказалась связана с именем Петра Ивановича Рачковского и появилась в прессе во время запроса в Государственную Думу по делу Азефа и во время процесса А. А. Лопухина, а также изложена бывшим старшим помощником заведующего Особым отделом Департамента полиции Леонидом Меньщиковым, в 1909 бежавшем заграницу и продавшем собранные им за время службы материалы великому разоблачителю провокаторов и революционному параноику Владимиру Бурцеву, в его книге «Охрана и революция». Рачковский был тем человеком, который с 1884 по 1902 год находился на переднем крае борьбы с русской революционной эмиграцией, возглавляя Заграничную агентуру Департамента полиции. Именно он, а не Селиверстов, стоял за спиной Ландезена и провокацией вокруг группы арестованных французами в 1890 году бомбистов, столь сильно продвинувшей вперед дело заключения франко-русского союза. Согласно этой версии, Селиверстов был отправлен в Париж департаментом полиции с тайной миссией проверки состояния Заграничной агентуры и финансовых дел ее начальника Рачковского, но тот узнал об этом и избавился от грозившей опасности, физически устранив проверяющего.

Каких-либо фактов, подтверждающих эту версию, до сих пор не найдено и едва ли найдено в будущем. В ее пользу можно привести несколько соображений, опирающихся на косвенные свидетельства. Во-первых, вызывает удивление поведение доктора Портелье, врача в «Гранд-Отель де Бад», в течении трех часов отказывавшегося признать насильственный характер раны генерала Селиверстова. Он словно тянул время, давая Падлевскому возможность скрыться. Во-вторых, наличие 5 ноября у Падлевского 100 франковой банкноты. Скорее всего, это были первые дни как он устроился к Бернову и здесь он еще не мог столько заработать, он недавно получил отказ от места у Вольских и снял себе квартиру на улице Семир (кстати, на какие шиши?). Это была не маленькая купюра, и появление ее у Падлевского очень подозрительно.

Сам по себе салон Бернова наверняка находился под колпаком у Рачковского. Хотя основной целью его деятельности в Париже была борьба с революционерами, он на ту пору уже вовсю вмешивался в политику не только путем устроения провокаций вроде истории с бомбистами, но и в качестве посредника между французским правительством и Александром III. Датский журналист Юлиус Хансен, работавший не только в качестве консультанта французского министерства иностранных дел, но также состоявший на жаловании у Рачковского, вспоминал, что русский посол Моренгейм не мог напрямую посылать доклады Хансена, так как русский МИД противился сближению с Францией, и они пересылались через Рачковского, имевшего покровителя в лице гофмаршала Владимира Оболенского, личного друга царя. Не стоит забывать также о развернувшейся борьбе за комиссионные при устроении русских займов во Франции, в которой Рачковский (как, вероятно, и Селиверстов) наверняка принимал участие — на это указывает его дальнейшие коммерческие предприятия с французскими компаниями и близость к Витте в период министерства последнего. В этой борьбе он просто вынужден был заводить осведомителей в местах посещения видных русских деятелей, таких как салон Жюльетты Адан или кружок Бернова. Впрочем, сама по себе борьба за комиссионные могла послужить причиной убийства.

Фигура Падлевского была практически идеальной для такого замысла. Человек психически неуравновешенный (после трех лет в варшавской психушке или уже изначально предрасположенный к этом — трудно сказать), с недавним революционным прошлым и личными счетами к генералу Селиверстову, к тому же хронически нуждающийся в деньгах, он мог легко быть подведен к решению совершить убийство при умелой постановке дела так, что сам даже не подозревал бы о том, что им руководят.

Приглашение Бернова в свой кружок с прямым указанием на присутствие там «заинтересованных в знакомстве» женщин был словно нарочно оставлено на самом виду на столе, и превращало Селиверстова из жертвы революционного террора скорее в трагикомический персонаж (если проверка генералом дел Рачковского не была выдумана прессой, то письмо выставляло покойного генерала в самом невыгодном свете в глазах начальства — вот, дескать, чем он занимался вместо порученного ему дела; стоит ли ради таких растакуекров вовсе шум поднимать).

Последовавшее за убийством также можно, при желании, толковать в пользу этой версии. Рачковский был связан с французской полицией, а вознаграждение префектов полиции фигурирует в ряде него донесений в Департамент полиции. Если полиция по распоряжению властей действительно предпринимала шаги к «необнаружению» Падлевского, а Рачковский был бы в этом тоже не заинтересован, они наверняка работали бы рука об руку — и мы не знаем ничего об успехах самого Рачковского в открытии убийцы, а он должен был бы проводить свое самостоятельное расследование по линии Заграничной агентуры. Возникшие же среди русской революционной эмиграции настроения можно было бы приписать закулисным попыткам Моренгейма и Рачковского развить достигнутый летом успех в натравливании французских властей на революционеров.

Но этого всего лишь спекуляции, которым нет подтверждения. В любом случае убийство было знаменательным — если оно было совершено Падлевским исключительно из личных побуждений, оно было одним из последних в русле стремительно вырождавшегося народовольчества, если за ним стоял Рачковский — то одним из первых в новом историческом витке «идеальных» политических убийств, когда исполнитель либо был ненормальным, либо имел личные счеты с убиваемым, либо совмещал в себе и то и другое (вспомним убийство С.М. Кирова Леонидом Николаевым, или убийство президента Кеннеди Ли Харви Освальдом).

В заключение приведу цитату из Булгакова:
— И тем не менее его зарежут сегодня, — упрямо повторил Пилат. — У меня предчувствие, говорю я вам! Не было случая, чтобы оно меня обмануло. — Тут судорога прошла по лицу прокуратора, и он коротко потер руки.
— Слушаю, — покорно отозвался гость, поднялся, выпрямился и вдруг спросил сурово: — Так зарежут, игемон?
— Да, — ответил Пилат. — И вся надежда только на вашу изумляющую всех исполнительность.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments