Светозар Чернов (svetozarchernov) wrote,
Светозар Чернов
svetozarchernov

This journal has been placed in memorial status. New entries cannot be posted to it.

Category:

Полет профессора Н. П. Загоскина на аэростате в Казани в 1889 году

В конце апреля или в начале мая я обнаружил в своем почтовом ящике e-mail от Алекса Кампуса, швейцарского писателя, собиравшего материалы к биографическому очерку об аэронавте Спельтерини, с вопросом о том, не я ли написал о полете профессора на воздушном шаре, и не могу ли я предоставить ему оригинал статьи, в которой профессор описывал этот полет. Благодаря любезности rdp4v я смог это сделать, а Алекс Кампус в свою очередь помог мне с поисками сообщений в швейцарских газетах о разгроме агентами заграничной агентуры народовольческой типографии в Женеве в 1886 году. Однако сама статья показалась мне вполне достойной публикации в ЖЖ, что я и делаю. Возможно, rdp4v позднее опубликует ее на своем грядущем сайте с комментариями, если сочтет эту историю интересной.


НА АЭРОСТАТЕ

Возвратившись в прошлый четверг из небольшой экскурсии на аэростате «Леона Дар», — я за последние два дня положительно осаждаем массою распросов относительно этого полета.

Это, конечно, вполне естественно в виду исключительных условий путешествий подобного рода, тем более, что, если не ошибаюсь, производимые в настоящее время полеты г. Спельтерини и г-жи Деоны Дар — являются для Казани еще первыми воздушными путешествиями, обставленными всеми современными условиями аэронавтики, гарантирующими безопасность полетов.

Желая поделиться с читателями «Волжского вестника» впечатлениями, вынесенными мною из полета на шаре «Леона Дар», я постараюсь познакомить их с подробностями нашего кратковременного, но очаровательного, путешествия.

***

Решимость совершить полет на аэростате явилась во мне при первом известии о предстоящем прибытии в наш город г. Спельтерини и г-жи Леоны Дар. К сожалению, я опоздал прибытием в Казань к первому полету (о чем, впрочем, вряд ли приходится много сожалеть, в виду неблагоприятных атмосферических условий, при которых он совершился) и полет мой был решен на четверг 10-го августа.

Первый подъем г. Спельтерини, совершенный им в понедельник, 7-го августа, обнаружил наличность одного, крайне неблагоприятного, обстоятельства: это — тяжесть местного светильного газа, вырабатываемого из нефтяных остатков и представляющего удельный вес от 0.478 до 0.600. Этот тяжесть газа явилась условием в высшей степени усложняющим полеты, так как она в значительной степени ослабляет подъемную силу аэростата. В понедельник, 7-го августа, аэростат с трудом поднял двух человек. В четверг, 10-го августа, он должен был поднять трех человек (г. Спельтерини, Леону Дар и меня), в виду чего были приняты меры к усиленному наполнению газом и, вообще, к возможному облегчению его подъемной силы.

Наполнение аэростата начато было весьма рано — в 12 часов ночи, с 9-го на 10-е августа, следовательно за 17 часов до момента подъема. Оно шло первоначально почти незаметно, так что к трем часам утра, когда я уехал из сада, гигантский корпус аэростата еще лежал на земле, на брезентах, чуть-чуть раздувшись лишь в головной своей части.

Несколько слов о самом воздушном шаре. Аэростат г. Спельтерини, носящий название «Леона Дар» (как отважной спутнице аэронавта), сооружен заграницею; он сшит из узких полос шелковой сырцевой материи, пропитанной каучуком. Имая 42 аршина в обхвате и 14 аршин в диаметре — этот колосс представляет громадную емкость в 40 тысяч кубических футов газа, которая, при хороших качествах последнего, дает шару силу, дозволяющую ему поднять пять человек, не считая оснастки и балласта.

Полагаю, что читателям не безынтересно будет познакомиться, в общих чертах, с самым устройством шара.

В верхней части шара (имеющего в наполненном состоянии грушевидную форму) вделан массивный деревянный круг, вмещающий в себе большой створчатый, отворяющийся во внутрь, клапан. Устроен клапан этот наподобие печных вентиляторов, т.-е. автоматически захлопывается и, наоборот, открывается, если вы потянете за ведущую от него веревку, проходящую через внутреннюю полость шара и спускающуюся из его нижнего, совершенно открытого, отверстия. Весь шар охвачен красивою, тонкою и замечательно крепкою бечевочною сеткою, оканчивающейся целою бахромою веревок, сходящихся к большому обручу, к которому подвешана плетеная корзина, имеющая в себе воздухоплавателей.

Переходим к приспособлениям, имеющимся на аэростате для урегулирования полетов. Выражение: «урегулировать полет» имеет в данном случае лишь весьма относительное значение. Дело в том, что аэронавтика еще не выработала средств для придания полету шара желаемого направления. Поднявшись вверх, аэростат беспомощно подчиняется воздушным течениям и, при больших полетах, аэронавту остается лишь постараться найти атмосферный слой с желательным воздушным течением. Таким образом, понятие «урегулирование полета» сводится лишь к возможности управлять подъемом и спуском шара, в особенности последним актом, наиболее опасным и требующим со стороны воздухоплавателя массы опытности, самообладания и энергии.

Главным орудием спуска является, конечно, клапан шара. Аэронавт тянет веревку. Клапан в верху шара открывается, газ вырывается наружу и шар начинает опускаться. Но одного клапана далеко не достаточно для гарантии безопасности спуска. Для последней цели имеются на аэростате еще следующие приспособления:

А) Балласт, т.е. небольшие мешочки с песком. В случае слишком медленного подъема или в случае необходимости перелететь известное препятствие — аэронавт высыпает часть балласта, вследствие чего облегченный шар, до невероятности чувствительный к малейшему уменьшению тяжести, быстро поднимается вверх. Понятно, что, имея в распоряжении клапан и балласт, воздухоплаватель не только вполне свободен в выборе места для спуска, но имеет полную возможность регулировать самую быстроту подъема и спуска.

Б) Якорь, — небольшой, вроде тех, что употребляются на барках средней величины. При спуске аэростата якорь выбрасывается за борт с тем, чтобы, зацепившись за почву или какой-нибудь предмет, мог остановить шар. Дело в том, что аэростат никогда не останавливается на земле сразу, как не останавливается и брошенный на пол резиновый мяч; напротив, он делает колоссальные скачки, которые, при ветреной погоде, могут принять весьма опасный характер: роль якоря понятна здесь сама собою.

В) Гайд-рооп, т.е. весьма длинная веревка, спускающаяся, при надобности, из корзины шара; ложась при спуске аэростата на землю, она ослабляет силу последнего момента спуска, как бы заменяя собой рессору.

Вот, в сущности, все необходимые предметы оснастки аэростата. Остальной груз составляют сами аэронавты, их багаж и инструменты, соответствующие задачам полета; в числе этих инструментов видную роль играет барометр, показывающий силу воздушного давления, а, следовательно, и высоту подъема шара.

Перехожу к дополнительным приспособлениям, имеющимся на аэростате г-на Спельтерини и обусловливаемым задачею полетов его. Как известно, г-жа Леона Дар поднимается на аэростате, держась зубами за трапецию. С этою целью на дне корзины имеется закрывающийся дверцею люк. В этот люк спускается трапеция; сверх того, в корзине имеется веревочная лестница, подаваемая г-же Леоне Дар для подъема с трапеции в корзину.

Познакомившись с устройством шара, переходим к нашему полету 10-го августа.


***

Приехав в Панаевский сад, — место полета шара, — к пяти часам вечера, т.е. за полтора часа до времени, назначенного для подъема, я не узнал нашего «воздушного корабля». Лежавший еще ночью в виде колоссального пустого мешка — аэростат теперь величественно колыхался в воздухе, почти совершенно уже наполненный газом. На середине шара красиво выделилась надпись «Леона Дар», а в верхней части его развевался длинный американский флаг. Наполнение шара решено было продолжить до самого момента подъема.

Г. Спельтерини уже хлопотал у корзины, снаряжая ее в предстоящий путь.

За полчаса до полета моя надежда подняться на аэростате готова была лопнуть: г. Спельтерини сказал мне, что, несмотря на впущенные в шар 39½ тысяч кубических футов газа, аэростат, в виду тяжести газа, вряд ли поднимет трех человек. Надо полагать, что разочарование мое сказалось довольно заметно, так как г. Спельтерини не замедлил меня утешить:

— Вы, тем не менее, полетите. Я дал вам слово — и исполню его; я и сам хочу, чтобы вы со мной летели… Я сделаю для вас то, чего не рискнул бы сделать в дурную погоду… Теперь тихо, барометр стоит хорошо… Мы отправимся без якоря, с минимумом балласта! Если понадобится — Я срежу лишние снасти… но вы — отправитесь. Впрочем, предупреждаю, мы рискуем спуском…

Само собой разумеется, что рассуждать о риске было поздно, в особенности в виду другого риска: остаться в комическом положении на земле, в решительную минуту, когда предстоящий полет мой получил уже в саду огласку. Не скажу, чтобы в течении получаса, прошедшего после этого разговора до момента полета — нервы мои были в совершенном спокойствии; оставалось успокоить себя репутациею г. Спельтерини, как опытного и энергичного аэронавта, невольно внушающего к себе доверие, да еще соображением о том, что ему также дорога его голова, как и мне моя.

Около семи часов вечера аэростат был готов. Начались хлопоты по прикреплению к нему корзины, по оснастке аэростата и, наконец, проба подъемной силы шара. Я был приглашен войти в корзину. Туда же сел и секретарь г. Спельтерини, с тем чтобы временно восполнить вес г-жи Леоны Дар.

Раздалась команда травить веревки, на которых удерживали шар. Аэростат закачался в воздухе в состоянии равновесия — но вверх не поднимался. Г. Спельтерини выбросил якорь: результат тот же.

Кругом корзины вывешено было 16 мешков балласта. Г. Спельтерини начинает сбрасывать их один за другим; облегченный шар порывается вверх. Мы решаемся лететь всего с одним мешком балласта. Наш «воздушный корабль» теперь готов в путь, которй ему предстоит совершить только с помощью клапана и пяти килограммов балласта. Кончаются последние приготовления, причем г. Спельтерини заставляет меня уже работать; на шаре мы с ним остаемся лишь вдвоем. Под моими ногами раскрывается люк, в который пропущена трапеция г-жи Леоны Дар. Удерживаемый десятками рабочих, аэростат уже отпущен довольно высоко и мы стоим в овздухе на высоте нескольких сажен.

Решительная минута наступила. Г. Спельтерини дает сигнал к подъему. Гром музыки и целая буря рукоплесканий заставляют меня оторваться от работы (я складывал гайд-рооп) и оглянуться назад: на эстраде уже появилась г-жа Леона Дар, грациозно раскланиваясь с публикой. Еще несколько секунд — и она красиво повисла на трапеции.

— «Lachez»! (Пускайте!) — энергично крикнул г. Спельтерини.

Освободившийся от удерживающих его веревок, аэростат наш плавно поднялся над площадкою сада и принял направление к летнему театру сада (на северо-восток). Было ровно 7 часов 32 минуты вечера.

Нам предстояло перелететь здание театра, вследствие чего г. Спельтерини выбросил полмешка балласта. Шар был уже над крышею театра.

— Jettez le restel (Бросайте остальное!) — кричит мне г. Спельтерини, занятый какой-то снастью.

Я опрокидываю мешок, и наш последний остаток балласта летит вниз. Аэростат быстро принимает направление к ветру.

Таким образом, уже в самом начале полета мы остались без балласта.

Но мне было теперь не до мыслей о балласте или какой-либо опасности. Я стоял в корзине подавленный, ошеломленный дивным зрелищем, каким достается на долю наслаждаться весьма немногим счастливцам… Да, я теперь смело назову «счастливцем» человека, которому удастся совершить полет на аэростате при таких благоприятных условиях, при каких совершил я его в прошлый четверг.

***

Ни малейшего ощущения движения не было; не было чувствительно и движение воздуха, так как мы плыли в его течении, двигаясь с одинаковой с ним скоростью. Словом — ощущение абсолютного покоя, совершенной неподвижности. Казалось, что не мы плывем вверх, но что земля уходит из-под наших ног; что земные предметы от какой-то причины быстро уменьшаются в размерах, как бы тают, сливаются, испаряются…

Картина, развернувшаяся под нашими ногами — не поддается никакому описанию; надо видеть, испытать, пережить эту волшебную страницу из Шехеразады, чтобы иметь о ней точное представление.

Вот уже далеко остался внизу Панаевский сад. Он обратился в жалкую кучку зелени, из которой ясно доносился до нас звук марша и восторженные крики и рукоплескания.

Мы плывем по Арскому полю, пересекая линии Лядской и Грузинской улиц. Эти две улицы и параллельная им Красная улица — имеют вид трех серых тесемочек. По этим тесемочкам быстро несутся черные рои муравьев, устремляющиеся к Арскому полю. Это — несметные толпы народа, едущего и бегущего следом.

Испытав впечатления воздушного полета, я вынес убеждение, что раз полет начался и аэростат отделился от земли — чувство страха исчезает у самого робкого человека. Дело в том, что на известной высоте (и очень небольшой, когда вы очутитесь выше самых высоких земных предметов) вы совершенно теряете сознание пространства и высоты. Объясняется это, конечно, тем, что, находясь выше всех земных предметов, вы не имеете критерия для наглядного суждения о высоте, на которой находитесь. Я утверждаю, что чувствовал себя на аэростате свободнее, нежели на высокой башне или колокольне (не говоря о первом моменте подъема и, в особенности, о приготовлениях к полету, когда нервы были не совсем покойны). Мало того: мне стоило большого усилия заставить себя сознать ту страшную высоту, на которой я находился, — до такой степени сгладилось представление о земных протяжениях, — и не меньше труда стоило мне заставить себя сознать, что все видимое под мною на земле — не мираж, не картина, не иллюзия, но реальные предметы, которые ежедневно меня окружают, с которыми я только что расстался и к которым через несколько минут должен буду возвратиться…

Впрочем — виноват: было в первые минуты нашего полета обстоятельство, которое заставляло сердце мое биться очень и очень беспокойно. Это отчаянная смелость г-жи Леоны Дар, висевшей на трапеции — сперва держась за нее зубами, а затем, на расстоянии уже доброй полуверсты, начавшей проделывать на трапеции самые головоломные упражнения. Жутко было видеть, сквозь открытый у наших ног люк корзинки, неустрашимую американку, эффектно распластавшуюся в воздухе над все более и более разверзающейся под нами бездною. Обращенное к нам в люк красивое и энергичное лицо г-жи Леоны Дар — дышало смелостью и энергией, тогда как челюсти ее с судорожной силою стискивали каучуковый тампон, бывший единственною точкою соприкосновения ее с аэростатом. Отчаянная воздухоплавательница казалась, в своем эффектном наряде, не женщиною, но каким-то фантастическим гением, летевшим следом за нашим шаром… Чем то окончит она свою головокружительную карьеру?!

Волосы становились дыбом при взгляде на отчаянную акробатку.

Я усиленно просил г-на Спельтерини поторопить нашу безумную спутницу с окончанием ее упражнений, сказав ему, что последние — отравляют все волшебное путешествие мое в шаре и что я буду вполне покоен лишь тогда, когда увижу ее среди нас, в корзине. Г. Спельтерини стоило немалого труда убедить смелую американку взойти в корзину.

Аэростат летел над садом Родионовского института, когда мы спустили г-же Леоне Дар веревочную лестницу, по которой она и взобралась к нам в корзину — в страшно измученном состоянии, похожем на состояние гипноза. Лицо горело, глаза блестели лихорадочным огнем; поднявшись к нам, она почти в полном изнеможении склонилась на борт коризны.

Между тем аэростат, достигнув высшей точки параболы, которую мы описывали, остался почти неподвижным. Выброшенная мною за борт горсть пуха почти не двигалась, указывая тем самым крайне тихое движение шара. Мы втащили в корзину трапецию, закрыли люк и могли удобнее расположиться в нашей корзине, так как при открытом люке нам приходилось таки тесненько. Оправившись, благодаря нескольким глоткам доброго коньяку, который г. Спельтерини предусмотрительно захватил с собой в кулечке, г-жа Леона Дар стала переодеваться в городское платье, между тем как у нас с г. Спельтерини начался разговор о спуске. В виду предстоящего спуска без якоря и балласта — необходимо было избрать непересеченную и, по-возможности, низкую местность. Скоро мы усмотрели котловинку, недалеко от шоссе, ведущего к Центральной Лечебнице во имя Всех Скорбящих; в эту котловинку г. Спельтрини и порешил спуститься. Спуск, в силу указанных выше условий, должен был быть решительный, энергичный, иначе мы рисковали волочиться по полям и кочкам и сделать «une grande culbute», как весьма добродушно подшутил мой неустрашимый воздушный автомедон.

— Держитесь крепче! Спускаемся! — крикнул г. Спельтерини, повиснув всей своей тяжестью на веревке клапана.

Движение шара опять таки не было ощутительно. Что мы спускаемся, я ясно увидел это лишь потому, что к нам с страшной быстротою неслись навстречу, здания лечебницы, дачи и куртинки Немецкой Швейцарии… Казалось, что под нашими ногами разверзается земля.

Едва успел я, во избежание удара, подтянуться на весу, на одной из веревок аэростата, как корзина ударилась о землю. Не прошло и секунды, как аэростат снова взвился кверху, сделав отчаянный скачек в сторону. Снова ударилась корзина о землю, и шар, попав на косогор, лег на бок, обессиленный массою потерянного газа. Корзина села прямо, — так что мы из нее даже не выпали (потеряв лишь стакан и штопор), и тотчас же стали кричать народ, который не заставил себя ждать: к нам уже скакаил полицейские верховые, чины городской полиции*, дачники и целые толпы народа. Перенести шар, при помощи народа, на удобное для уборки его место — было делом нескольких минут.

Уборка шара заняла около полутора часа времени, причем нам досталось порядочно таки работы.

Г-жа Леона Дар, бывшая с утра не совсем здоровою, почувствовала себя после спуска очень дурно. К счастью, подошли дачницы, которых я и попросил дать г-же Леоне Дар возможность отдохнуть и прийти в себя, пока мы будем возиться с шаром. Дамы эти были настоль любезны, что предложили ей экипаж и приют у себя на даче; благодаря близости лечебницы, нашлась и медицинская помощь.

К десяти часам вечера мы были уже обратно в Панаевском саду, куда не замедлил скоро прибыть, в прекрасном состоянии. И отправленный нами на подводе, под охраною конных полицейских, и аэростат моих спутников.

***

Мне остается лишь добавить к сведению лиц, сохраняющих общее предубеждение против воздушных полетов, что моя прогулка на аэростате — бедет для меня отныне одним из приятнейших воспоминаний моей жизни. Буду только ждать случая возобновить это дивное наслаждение, если шар будет управляться таким же опытным и милым аэронавтом, и… если под корзиною не будет висеть отчаянной Леоны Дар.

_________________

* Справедливость требует, чтобы мы принесли живую признательность (о чем просил меня и г. Спельтерини) казанской администрации; с ее стороны было сделано все возможное, чтобы гарантировать нам удобный спуск. Мы видели сверху, как следом за нами, по направлению полета шара, скакали, сломя голову, полиция, принявшая деятельное участие в охране шара при его уборке — трудной операции, производившейся г. Спельтерини и мною. Массы народа, с папиросами и трубками в зубах, в то время, когда шар освобождался от газа — причиняли нам немало хлопот; пришлось устроить полицейскую охрану аэростата.
Tags: Россия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments