Светозар Чернов (svetozarchernov) wrote,
Светозар Чернов
svetozarchernov

This journal has been placed in memorial status. New entries cannot be posted to it.

Categories:

Мемуары Г.И. Гудкова (часть 5)



Начало темнеть, когда мы увидели, что улица с одноэтажными постройками и садами заканчивается. Впереди улица, плотно застроенная четырех и пятиэтажными зданиями. Пустили автоматчиков в разведку. Уже было совсем темно, когда прибежал сержант Гревцев. Задиристый, опытный автоматчик, который замещал «коменданта». Он доложил, что на поперечной улице стоит большой танк, а около него фрицы. Сколько их – определить трудно, но судя по болтовне – не менее тридцати. «Дайте нам побольше «лимонок» (гранат), и мы устроим «сабантуй». Лимонки выдали. Командир роты приказал автоматчикам: «Танки на малых оборотах будут выведены к перекрестку. Как только мы услышим разрывы гранат – танки откроют огонь по немцам. Вы, бросив гранаты, бегом за ближайший дом!»

Бой прошел удачно. Вместо танка у немцев оказалась самоходка, которую мы разбили первым же выстрелом.

В темноте обнаружили три узких улицы, и штурмовые группы пошли вперед. По вспышкам выстрелов уничтожили два пулеметных гнезда и один ДЗОТ.

У моего второго танка снарядом снесло стальное левое крыло вместе с инструментальным ящиком, У нашего танка давно уже не было обоих крыльев. Мы стали при чистке пушки и ремонте очень зависимы от других танков.

Штурмовым группам, шедшим по параллельным улицам, повезло еще меньше – они потеряли по одному танку. Начался моросящий дождь. Смешиваясь с дымом, он образовал непроглядную тьму. Все три улицы вывели на площадь с крупным разрушенным зданием посередине. Поставив танки за развалинами, полк выслал вперед разведку. Выдался часок расслабиться. «Комендант» взглянул на танковые часы и сказал: «Начинается 23 апреля 1945 года. Сегодня мне исполняется 26 лет. Сегодня последний день я в танке. Пришлют заряжающего или нет, я завтра утром ухожу!» По случаю дня рождения выпили по сто грамм «фронтовых».

Вернулись разведчики. Доложили, что за площадью проходит широкая улица. Посередине двухпутный трамвай, а с боков широкие асфальтированные дороги. Улица идет с порядочным понижением. С правой стороны улицы в основном садовые домики и сады. С левой стороны усадьба с большим парком.

Командир полка приказал атаковать противника двумя ротами. Первой - по левой стороне улицы, второй - по правой. Не успели ещё выйти на улицу, как из темноты в нашу сторону обрушился целый дождь болванок, снарядов и пуль. Второй приказ: «Всем в укрытие! Командира первой штурмовой группы ко мне». Подбегаю к танку командира полка. Докладываю, что прибыл. Слышу последнюю фразу, сказанную командиром полка уходящим офицерам: «нельзя терять ни минуты». Повернувшись ко мне, скомандовал: «Рацию переключить на мою волну! Пока темно, на малых оборотах выдвинуться вперед! По мере улучшения видимости докладывать об обстановке впереди. Исполняйте!»

Побежал к своему танку. Мозг усиленно работал. «С рассветом я буду со своими двумя танками виден как на ладони. Придется принять бой. Фактически это разведка боем против сил, во много раз превышающих мои. Кончилось мое везение!»

В темноте столкнулся с Васильком (Бугдаичем). Сказал ему: «Василек, смотри, как я гореть буду». В полку было принято, что каждый недописанное письмо домой с домашним адресом передает другу. В случае гибели в бою этот друг дописывает письмо с указанием места и обстоятельств смерти и отсылает письмо по адресу. Это помогало вести себя достойно даже перед лицом смерти. Такими письмами мы обменялись с Васильком.

Подбежал к своему второму танку. Младший лейтенант Цуканов, юный, краснощекий, с пухлыми детскими губами, доложил, что танк исправен, к пушке имеется шесть снарядов. С досадой подумал: ну какой он вояка? Сам погибнет и ребят погубит.

Не приказываю, а разъясняю нашу задачу:

— Сейчас мы на малых оборотах выдвинемся на широкую улицу. Держись левой стороны. Там парк и высокие деревья создают дополнительный мрак. Я двигаюсь в лоб. Впереди связка трамваев. Выйдя из-за них, я открываю огонь. Следом открываешь огонь ты. Я все время докладываю командиру полка, какие огневые точки врага обнаружил. Если я замолкну, эту информацию будешь передавать ты. Всё ясно?»

— Ясно.

— По машинам!

Чтобы мы сразу не были обнаружены, в полку, максимально газуя, работало несколько танковых моторов. Со стороны немцев ни одного выстрела. Продвинувшись метров пятьдесят, мы оказались на уровне сцепки из двух трамваев. Смотря в бинокль, я впереди разглядел силуэт ещё одной сцепки. Достигнув этой сцепки, танк медленно стал выдвигаться из-за неё для ведения огня. Медленно наступал рассвет. Командирский люк открыт, т.к. я всё время приподнимаюсь и в бинокль гляжу вперед. Дождь перестал, но шлем и шинель мокрые. Дунул ветерок, и мы с командиром орудия одновременно увидели немецкую самоходку, стоящую правее и выше полотна дороги. Выстрел. Танк почти не откатывается назад – такой большой уклон вперед. Из самоходки вырывается высокий столб огня. В свете огня просматриваются впереди пять крупных теней. Кричу по рации: «Пять тигров!» Вижу, как нацеленные куда-то влево орудия тигров быстро поворачиваются в нашу сторону. Мысль: «За трамваи не успеем. Уничтожить ещё хоть одного гада!» Руками командую: «Бронебойными заряжай!» Вижу, как «комендант» посылает бронебойный снаряд в пушку и берет заряд. Страшный удар по голове – и я потерял сознание. Очнулся от боли. Горели волосы, выбившиеся из-под шлема, борода и усы. Приоткрыв глаза, увидел огонь, вихрем двигающийся в танке. Передо мной стоит командир орудия, весь в огне. Рот открыт, но я ничего не слышу. Мысль: «Если мой люк опять заест – оба сгорим» Что есть силы нажал на открывающий трос и надавил головой на люк. Люк открылся. Оттолкнувшись ногами от сиденья, я задом выпрыгнул из люка головой на трансмиссию. В обычных условиях сломал бы шею, тут же перевернулся и оказался на ногах. Правая пола шинели горела синим огоньком. Сбросил шинель. Сложил вдвое. Ещё мокрая, она погасла. Выскочил командир орудия. Правая сторона горит. Тушу его шинелью. Спрашиваю, где Виктор? Он отбивается. Потом, немного придя в себя, кричит: «Вон он!»

Я оглядываюсь назад и вижу: механик-водитель идет в тыл. Руки вытянул вперед и горит, как свечка. Соскакиваем с танка, догоняем и срываем с него горящие: куртку, пиджак, гимнастерку. Спрашиваю у него: где «Комендант»? Помедлив, он ответил: «Коменданта» разорвало на куски»… Недалеко, около двухэтажного дома, солдаты что-то кричат и машут руками. Один из солдат подбежал к нам и крикнул мне в ухо: «По вам стреляют».Оказывается, мы временно оглохли. Быстро прячемся за дом, затем входим в первый этаж дома. В огромной путстой комнате стоит стол. Кладем Виктора на стол. Я вижу, как чернеет кожа на его лице. Такие же черные «браслеты» образовались на запястьях между короткими перчатками и краями рукавов куртки.

Вдруг он закричал: «Ребята, у меня рана на спине». Приподнимаем. На спине вся рубашка в крови. Разрезаем рубашку. Рана сантиметра три шириной. Осколок прошел сверху вниз правее хребта и застрял сантиметрах в десяти у раны. Перевязать нечем. Выбегаю на улицу. Подходит рота малокалиберных минометов. Я спрашиваю: есть ли у них санинструктор? Ко мне подбежала девушка с большой сумкой. Я спросил: есть ли у нее мазь от ожогов? Она ответила, что у нее есть мазь от обморожения, но она поможет и от ожогов. Достала мазь и быстро намазала мне правую часть лица от глаза до челюсти. Вместе вошли в дом и она быстро обработала рану и лицо Виктора. В это время командир орудия закричал: «Ребята, держите меня, я падаю». Я едва успел его подхватить и плавно положить на пол.

Только тут я увидел, что вся правая половина лица черная от ожога, а шаровары в нескольких местах пропитались кровью.

Санинструктор стала обрабатывать лицо, а я начал стягивать с него шатны. Он держит штаны руками и кричит: «Здесь бабы!» Я ему: «Какие бабы! Это санинструктор!» С трудом стягиваю галифе и кальсоны. На левой ноге две, а на правой — четыре рваных раны от осколков. Санинструктор принялась перевязывать раны, а а я побежал по садам в штаб, чтобы доложить ситуацию и организовать вывоз раненых… Командир полка, выслушав доклад, предложил отдохнуть в одной из комнат, занятых штабом. Я ему сказал, что иду организовывать вывоз раненых членов экипажа.

В санчасти обещали быстро вывезти раненых. Дорога обстреливалась немцами, поэтому я садами побежал к подбитому моему танку. Встретил старшего сержанта — оружейного мастера. Он спросил: «Это твой танк дымит на дороге?» Я предложил ему тушить танк вместе. Подключили оказавшегося близко пехотинца. Ведра и воду нашли на садовых участках. Взяв по два ведра воды, за кустами, подошли к краю дороги напротив танка. Немецких танков не видно — ушли. Взяв два ведра, перебегаю дорогу и прячусь за танк. По мостовой, выбивая искры, проходит длинная пулеметная очередь. Прячась за башней танка, влез на трансмиссию. Вижу, что орудийный мастер с двумя ведрами подбежал к танку. Сзади также сноп искр над мостовой.

Выливаю два ведра воды в люк. Из люка выходит густое облако пара. Помогаю мастеру влезть на трансмиссию с ведрами. Влезаю в танк. В нос ударяет сладковатый запах горелого человеческого мяса. Сквозь пар вижу останки «коменданта». Он висит на гильзоулавливателе. Головы и правой руки нет. Все тело обгорело до черноты…

Пытаюсь завезти танк электрозаводкой, но электропроводка, вместе с предохранительной маталлической оплеткой, сгорела. Ползу под гильзоулавливателем к ручной заводке. Ручная заводка рассчитана на двух человек, но попытаться надо. Отодвигаю мешающую обгорелую ногу «коменданта» и хватаюсь за ручку заводки. Как она тяжела. Чувствую, что не смогу завести танк. Слышу голос орудийного мастера: «Скорее вылезай, немецкие танки возвращаются!» Я к люку и чувствую, что левая рука не поднимается, а левая нога плохо слушается. Вылез из танка и вижу, что солдат, который должен был принести к танку воды, лежит на дороге, рядом лежат ведра. Бежим через дорогу к кустам. По пути хватаем мертвого пехотинца и тащим его к краю дороги. Когда подойдут тылы — похоронят.

Выглядываю из-за кустов. Немецкий танк, откатившись назад под мост, выстрелил. Болванка пролетела выше моего танка. Вторым выстрелом была разбита командирская башенка. Теперь танк текущим ремонтом не восстановить…

Бегу узнать: вывезли ли раненых. Забегаю в комнату — раненые тут. Виктор говорит: «Командир, не бросай нас. Пехота отступает, немецкие автоматчики на другой стороне дороги.» Я выскочил из дома. Выхватил наган. Три пехотинца уходят в тыл. Приказал им занять позицию в окнах первого этажа с целью не дать фрицам пересечь дорогу. Скоро такую же задачу поставил перед пятью пехотинцами. Последних четырех отправил на второй этаж. Ни один из столдат не возразил…

Где-то недалеко должны быть минометчики. Вблизи большой кирпичный сарай. Конечно, это самое удобное место для минометчиков. Бегу к сараю. За ним, удобно расположившись, обедают минометчики.

Подбегаю к лейтенанту. «Через дорогу мины положить можете? Немцы на другой стороне дороги.» Лейтенант кричит: «Боевая тревога! А сколько метров до них?» «Примерно шестьдесят.»

Лейтенант командует: какими минами и какой прицел. Почти сразу хлопки минометов оповестили, что мины уже летят в сторону врага. Пока я бежал к дому, хлопки минометов нарастали.

Вбежал в комнату. Раненые как лежали, так и лежат. Мысленно обложил медиков, обещавших быстро вывезти раненых, а ребятам сказал, что вот-вот должны за ними приехать. Подбежал к солдатам у окон. «Ну как минометчики работают?» Солдат, которого я назначил старшим, показал большой палец и сказал: «Немцев как метлой вымело!»

Побежал на второй этаж, чтобы проверить, как солдаты держат оборону. С лестницы вхожу в полутемный коридор. На меня движется темное, страшное существо. Невольно хватаюсь за наган. Темное существо повторяет мои движения. Боже! Это же я!

Подхожу ближе к большому зеркалу. Передо мной стоит человек в полуобгоревшем танковом шлеме, из под которого видны дико вытаращенные глаза. От правого глаза до челюсти вместо кожи вздувшаяся коричневая полоса. Правая пола шинели и правый рукав висят обгорелыми клочьями. Так вот почему все мои приказания выполнялись беспрекословно!

Солдаты оказались на месте. С ними был корректировщик от минометчиков, которые только что закончили обработку лесного массива на другой стороне дороги.

Убедившись, что у раненых надежная охрана, я снова садами побежал в санчасть, чтобы выяснить, почему не вывезли раненых. В санчасти заявили, что дорога простреливается, а броневик есть только у командира полка.

Вместо броневика у штаба стоял небольшой автомобиль типа “додж”, снабженный с боков легкими стальными листами. Верх брезентовый. Кабина водителя ни чем не защищена, только перед передним стеклом две броневых полоски, между которыми расстояние сантиметров пятнадцать для свободного обзора. Никакого вооружения. Шофер сказал, что он не сдвинется с места без разрешения командира полка, а командир полка не дает такого разрешения, так как у него тут постель, личные вещи и трофеи…

Подойдя к командиру полка, я доложил, что два члена моего экипажа ранены. Дорога простреливается противником. Вывезти их можно только на его личной машине и только с его разрешения. Командир посмотрел на меня и сказал: “Скажите, что я разрешил”. Шофер удивился и сказал: «А кто покажет,куда ехать? Дорога простреливается?»

Кабина машины оказалась просторной, и я сел с края у двери. Говорю шоферу: «Жми по дороге, а я скажу, когда нужно будет свернуть направо к двухэтажному дому».

Машино быстро набрала скорость. Замелькали садовые домики. ДЗИНЬ. Переднее стекло вдребезги. Между нами прошла пулеметная очередь. Невольно оба пригнулись, а машина на полной скорости едет к немецким позициям. Поднимаю голову, кричу водителю: «Резко вправо!» На полной скорости подъехали ко входу в дом.

При помощи пехотинцев раненых положили сверху на брезент. Брезент прогнулся, и они оказались защищены боковыми броневыми листами. Машина быстро набрала скорость и исчезла из вида…

Так я простился с командиром орудия старшим сержантом Пучко и с младшим лейтенантом механиком-водителем Виктором Рогозиным…

По заведенному в бригаде порядку командир может бросить свой танк только при серьезном ранении или если танк сгорел. Командир танка должен его сдать командиру «летучки» (командиру ремонтной бригады), который определяет: может ли своими силами отремонтировать танк. Если не может, то с танка снимают детали, необходимые для ремонта других танков. После этого летучка с командиром танка возвращается в бригаду…

Определив, что немцев близко нет, отпустил пехотинцев.

Постепенно запредельное нервное напряжение стало проходить. Почувствовал боль в левой руке. Рукав шинели в крови. Сбросил шинель. Левый рукав выше локтя и до запястья в запекшейся крови. Разрезав рукав гимнастерки, увидел выше локтя небольшую рану, а выше два вздутия. Два небольших осколка прошли выше локтя вдоль кости и застряли в мускулах. Пощупал один из них. Больно, и рана начала кровоточить, а у меня перевязать нечем. Болит левое колено. Трофейные кожаные галифе на колене процарапаны до кальсон. Щупаю ногу: коленная чашечка опухла, но цела. Если я до сих пор не чувствовал ранения и ушиб, то может быть у меня есть еще ранения? Беру шинель, просматриваю на просвет. Против сердца в шинели дырка. Смотрю на грудь. В нагрудном знаке «Отличный танкист» торчит осколок. Дотрагиваюсь до него. Он падает на землю.

Быстро темнеет. Дует холодный ветер. Шинель окончательно развалилась. Холодно. Иду на второй этаж дома. Теплее, и в окно хорошо виден танк. Смотрю на пустой буфет. Вспоминаю: когда я ел? Кажется, позавчера. В углу кушетка. Падаю на нее и мгновенно засыпаю. Кто-то трясет меня, и слышу: «Танкист, не спи. Тут немцы кругом шныряют. Мы только что подстрелили одного.»

Вскакиваю. Еще темно, но уже различаю танк. Снова на кушетку и засыпаю. Проснулся внезапно с какой-то обеспокоенностью. Вскочил с кушетки и к окну. На танке работают пять человек. Уже вскрыта трансмиссия. Бегу к танку. Узнаю ремнтников нашей бригады. Сдал танк старшему ремонтной группы.

Через два часа приехала грузовая машина. На ней сидело человек десять танкистов из нашей бригады. Часть из них с легкими ранениями. Я присоединился к ним. Шофер сказал, что он ориентировочно знает, где должны находится штаб бригады и тылы. Сначала ехали по улицам, мало пострадавшим от боев, но вскоре встретили сплошные завалы и начали плутать, ища проездные улицы. Холодный ветер усилился. Я пожалел,что выбросил остатки шинели. Плутаем уже несколько часов. Все замерзли и голодные как волки. Выехали на небольшую площадь. Справа огромный дом без окон. У единственной двери стоит часовой. Пятеро ребят соскочили с машины и побежали на разведку в поисках пищи. Вижу, что ребята направились прямо к двери с часовым. Поговорив с часовым, они вошли в дверь. Через час разведчики вернулись, неся большой металлический бидон. Открыв крышку, обнаружили мороженое. И так замерзли, а тут мороженое. Но голод заставил всех вынуть ложки и и изрядными порциями отправлять мороженое в рот.

Разведчики рассказали, что они были в немецком складе стратегического значения. Весь второй этаж, во много рядов, увешан замороженными тушами животных. На первом этаже сполшные контейнеры (которые они не смогли открыть). В складе нет света, и они, израсходовав все спички, заблудились. Только объединившись с пехотинцами, имевшими фонарь, с трудом нашли выход…

Шофер, отправив в рот несколько полных ложек мороженого, сказал, что надо ехать, а то до ночи не найдем своих.

Проехав несколько улиц, попали под артиллерийский обстрел. Соскочив с машины, все побежали назад, туда, где еще дымилась воронка от снаряда. Увидел, что взрывной волной выбило двери в жилом доме. Вбежал в квартиру и обнаружил, что одна из комнат заполнена упакованными вещами, подготовленными к вывозу. Во второй комнате я увидел на столе странный ящик. На передней стенке ящика был небольшой экран, а перед ним сосуд с жидкостью. Только через несколько лет я понял, что это был телевизор…

Меня не интересовали вещи. Мне нужно было съестное. Открыв красивые бронзовые дверцы, я увидел на полочке у печки-голандки пять кружков эрзац-шоколада. Карманы галифэ были заняты: один с патронами к нагану, в другом наган механика-вордителя, обнаруженный мной в танке. Расстегнув гимнастерку, я бросил туда шоколад и выбежал на улицу. Артналет прекратился и все сидели на машине. Шоколад поделили поровну и поехали дальше. К вечеру нашли наши тылы и все потянулись к кухне.

Подкрепившись, я зашел в госпиталь, где мне без обезболивающего извлекли два осколочка из левой руки. А чтобы я не дергался, меня держали два дюжих санитара. Опухшее левое колено густо смазали йодом.

Меня положили на койку, и я сразу уснул, как провалился в черную яму. Проснулся от сильной боли. Сквозь сон мне казалось, что на меня наехал танк и гусеницами дробит мне левую руку. Приподнялся и взглянул на руку. Она стала вдвое толще. Позвал санитара. Тот взглянул и побежал за врачом. Врач пришел с огромным шприцом. Санитары придавили меня к койке, и врач ввел длинную иглу в рану, потом выдавил содержимое шприца. Боль нестерпимая, и я что-то мычал. На третий день боль стала терпимой, но я обнаружил, что я сильно заикаюсь.

На четвертый день пришел командир роты и сказал, что полк получил пополнение и через 2-3 часауходит на позиции. Врач был против моей выписки из госпиталя: «Ему еще лечиться надо. Рана может открыться, рука не поднимается, нога волочится, заикается. Он и до танка не дойдет!» Танк подогнали к крыльцу, и я с помощью ребят оказался на трансмиссии…

Приехав к штабу, пошел к командиру полка. Командир роты доложил, что привез меня и просит назначить командиром взвода. Командир полка приказал мне самому доложить. Заикаясь, я доложил о прибытии для дальнейшего прохождения службы.

«А ну, пройдись!» Я стараясь меньше хромать, прошелся по комнате.

«Подними левую руку!»

Я правой рукой поднял левую руку.

«Хорошо! Хорош! Мне уже зонили изгоспиталя про ваши художества! Сбежал! Ну, молодец, что сбежал! Только в таком состоянии я на взвод тебя не поставлю. Четвертая рота идет во втором эшелоне наступления. Принимай танк № 446. Там вчера снайпер «снял» командира. А через несколько дней посмотрим.»

оформление документов заняло много времени, тем более что часть документов было уничтожено авиабомбой, и на меня заводили все документы как на командира танка.

Из штаба зашел в первую роту. Как мало осталось занкомых лиц даже из последних двух пополнений! Уже темнело, когда я пошел искать свой танк. По пути наткнулся на группу автоматчиков. Среди них Гревцева и еще одного автоматчика, которые на моем танке проехали Польшу и часть Германии. Договорился со старшим группы и взял их с собой на свой танк. Нашли свой танк уже в полной темноте. Обойдя танк, увидел торчащие из-под него ноги. Потревожил их. Из-под танка вылез дюжий танкист. Я ему сказал, что я новый командир танка, и приказал представиться. Он безнадежно махнул рукой, но представился заряжающим и сказал, что командиры танка у них не удержатся больше двух недель. Один в бою с ума сошел, один убит влетевшим в командирский люк осколком, а двоих «сняли» снайперы. Так что я у них не надолго.

Спросив, где ключ от общего люка и где механик-водитель,я проник в танк. В танке горел свет. На кресле механика-водителя, раскинув руки, спал младший лейтенант. Я разбудил его. Представился и приказал доложить о готовности танка к бою. Танк оказался в полной боеготовности, но на броне всего два автоматчика вместо 8-12 по штату.




На этом воспоминания обрываются. Дед умер в Краснодаре 15 декабря 2004 года от сердечного приступа. В Берлине его танк был подбит еще раз фаустпатроном, после чего он оказался в госпитале и больше в боях не участвовал. После подписания капитуляции их бригада была поставлена в тылу английской зоны окупации (судя по подписи к одной из фотографий, это было в Гросс-Генике, однако я не расшифровал еще аудиозаписей деда, где он рассказывал об этом эпизоде, поэтому не могу утверждать уверенно).

Фотография бригады на плацу в Шверине сделана в феврале 1946 года.









HotLog



Tags: Победа, дед
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments